Неточные совпадения
Обломов, подписывая, утешался отчасти тем, что деньги эти пойдут
на сирот, а потом,
на другой день, когда голова у него была свежа, он со стыдом вспомнил об этом деле, и старался забыть, избегал
встречи с братцем, и если Тарантьев заговаривал о том, он грозил немедленно съехать с квартиры и
уехать в деревню.
—
Встреча на минуту, потому что я
уезжаю, — сказала Бетси, улыбаясь и надевая перчатку.
Но в это самое время вышла княгиня.
На лице ее изобразился ужас, когда она увидела их одних и их расстроенные лица. Левин поклонился ей и ничего не сказал. Кити молчала, не поднимая глаз. «Слава Богу, отказала», — подумала мать, и лицо ее просияло обычной улыбкой, с которою она
встречала по четвергам гостей. Она села и начала расспрашивать Левина о его жизни в деревне. Он сел опять, ожидая приезда гостей, чтоб
уехать незаметно.
Он был очень недоволен этой
встречей и самим собою за бесцветность и вялость, которые обнаружил, беседуя с Дроновым. Механически воспринимая речи его, он старался догадаться: о чем вот уж три дня таинственно шепчется Лидия с Алиной и почему они сегодня внезапно
уехали на дачу? Телепнева встревожена, она, кажется, плакала, у нее усталые глаза; Лидия, озабоченно ухаживая за нею, сердито покусывает губы.
Мать,
встретив его торопливыми ласками, тотчас же, вместе с нарядной Спивак,
уехала, объяснив, что едет приглашать губернатора
на молебен по случаю открытия школы.
Встречаешь европейца и видишь, что он приехал сюда
на самое короткое время, для крайней надобности; даже у того, кто живет тут лет десять, написано
на лице: «Только крайность заставляет меня томиться здесь, а то вот при первой возможности
уеду».
«Good bye!» — прощались мы печально
на крыльце с старухой Вельч, с Каролиной. Ричард, Алиса, корявый слуга и малаец-повар — все вышли проводить и взять обычную дань с путешественников — по нескольку шиллингов. Дорогой
встретили доктора, верхом, с женой, и
на вопрос его, совсем ли мы
уезжаем: «Нет», — обманул я его, чтоб не выговаривать еще раз «good bye», которое звучит не веселей нашего «прощай».
И надо было бы тотчас бежать, то есть забывать Веру. Он и исполнил часть своей программы. Поехал в город кое-что купить в дорогу.
На улице он
встретил губернатора. Тот упрекнул его, что давно не видать? Райский отозвался нездоровьем и сказал, что
уезжает на днях.
Но все еще он не завоевал себе того спокойствия, какое налагала
на него Вера: ему бы надо уйти
на целый день, поехать с визитами,
уехать гостить
на неделю за Волгу,
на охоту, и забыть о ней. А ему не хочется никуда: он целый день сидит у себя, чтоб не
встретить ее, но ему приятно знать, что она тут же в доме. А надо добиться, чтоб ему это было все равно.
В 1851 году я был проездом в Берне. Прямо из почтовой кареты я отправился к Фогтову отцу с письмом сына. Он был в университете. Меня
встретила его жена, радушная, веселая, чрезвычайно умная старушка; она меня приняла как друга своего сына и тотчас повела показывать его портрет. Мужа она не ждала ранее шести часов; мне его очень хотелось видеть, я возвратился, но он уже
уехал на какую-то консультацию к больному.
Встреча с отцом вышла самая неудобная, и Галактион потом пожалел, что ничего не сделал для отца. Он говорил со стариком не как сын, а как член банковского правления, и старик этого не хотел понять. Да и можно бы все устроить, если бы не Мышников, — у Галактиона с последним оставались попрежнему натянутые отношения. Для очищения совести Галактион отправился к Стабровскому, чтобы переговорить с ним
на дому. Как
на грех, Стабровский куда-то
уехал. Галактиона приняла Устенька.
Гости один за другим разъезжались… Прежде всех в дорогу пустился удельный голова с Ариной Васильевной. Спешил он пораньше добраться домой, чтоб
на ночь залечь во ржах
на любимую перепелиную охоту. Поспешно
уехал и Марко Данилыч с дочерью. Поехал не прямо домой: ожидая с Низовья рыбного каравана, решил
встретить его
на пристани, кстати же в городе были у него и другие дела.
Первый приехал в карете тогдашний начальник Третьего отделения граф П.Шувалов; вышел из кареты в одном мундире и вскоре поспешно
уехал. Он-то,
встретив поблизости взвод (или полроты) гвардейского стрелкового батальона, приказал ему идти
на Колокольную. Я это сам слышал от офицера, командовавшего стрелками, некоего П-ра, который бывал у нас в квартире у моих сожителей, князя Дондукова и графа П.А.Гейдена — его товарищей по Пажескому корпусу.
В этот день мой отец, тетушка Татьяна Степановна и тетушка Александра Степановна, которая
на то время у нас гостила,
уехали ночевать в Неклюдово, чтобы
встретить там в храме Божием Светлое Христово воскресенье.
На крыльце меня
встретила лохматая и босая девчонка в затрапезном платье (Машенька особенно старалась сохранить за своею усадьбой характер крепостного права и потому держала
на своих хлебах почти весь женский штат прежней барской прислуги) и торопливо объявила, что Филофей Павлыч в город
уехали, а Марья Петровна в поле ушли.
Так случилось и с Вихровым, — и таких слабых мест он
встретил в романе своем очень много, и им овладело нестерпимое желание исправить все это, и он чувствовал, что поправит все это отлично, а потому, как Клеопатра Петровна ни упрашивала его остаться у ней
на несколько дней, он объявил, что это решительно невозможно, и, не пояснив даже причину тому,
уехал домой, велев себя везти как можно скорее.
Первое намерение героя моего, по выходе от губернатора, было — без разрешения потихоньку
уехать в Петербург, что он, вероятно, исполнил бы, но
на крыльце своей квартиры он
встретил прокурора, который приехал к брату обедать.
Отдавши,
уехала на другие воды, где опять
встретила точь-в-точь такого же обер-кельнера, вспомнила, что у нее в саквояже лежит перстенек с изумрудом (тоже покойный муж
на указательном пальце носил), опять всплакнула и опять… отдала.
И точно, вышел я от нее не один, а с новым старцем, тоже мне неизвестным; молодой такой, крепкий парень.
Уехали мы с ним в ночь
на переменных. Под утро
встречаем мы это тройку, а в санях человек с шесть сидят.
И еще сильнее я почувствовал эту его грусть, когда через несколько дней, по телефонному вызову Антона Павловича, пришел к нему проститься. Он
уезжал в Москву, радостно укладывался, говорил о предстоящей
встрече с женою, Ольгой Леонардовной Книппер, о милой Москве. О Москве он говорил, как школьник о родном городе, куда едет
на каникулы; а
на лбу лежала темная тень обреченности. Как врач, он понимал, что дела его очень плохи.
Майзель с Перекрестовым
уехали вперед, чтобы приготовить приличную
встречу набобу в горах; впрочем, представитель русской прессы изменил Майзелю
на третьей же станции: смущенный кулинарными приготовлениями Вершинина, он остался в Баламутском заводе.
—
Уехали, слышь,
встречать на Половинку: Платон Васильич с управителями, Родивон Антоныч, Николай Карлыч…
На пяти тройках угнали, а лесообъездчики —
на вершных. Так запалили, что страсть…
Луша засмеялась и замолчала. Лаптев заложил ногу за ногу, начал жаловаться
на одолевавшую его скуку,
на глупые дела, с которыми к нему пристает генерал каждый день, и кончил уверением, что непременно
уехал бы завтра же в Петербург, если бы не сегодняшняя
встреча.
Наверное, я и убежал бы куда-то, но
на Пасхальной неделе, когда часть мастеров
уехала домой, в свои села, а оставшиеся пьянствовали, — гуляя в солнечный день по полю над Окой, я
встретил моего хозяина, племянника бабушки.
— Что вы?.. Я вас не оскорбил: я говорю, что вы лжете самим себе. Не верите? Я представлю
на это доказательства. Если бы вы не хотели меня знать, вы бы
уехали вчера и не остались
на сегодня. Бросьте притворство. Наша
встреча — роковая
встреча. Нет силы, которая могла бы сдержать страсть, объемлющую все существо мое. Она не может остаться без ответа. Лариса, ты так мне нравишься, что я не могу с тобой расстаться, но и не могу
на тебе жениться… Ты должна меня выслушать!
— Как? После нашего знакомства, после этих разговоров, после всего… Стало быть, если б я вас здесь не
встретила случайно (голос Елены зазвенел, и она умолкла
на мгновение)… так бы вы и
уехали, и руки бы мне не пожали в последний раз, и вам бы не было жаль?
На другой день я был в селе Ильинском погосте у Давыда Богданова, старого трактирщика. Но его не было дома,
уехал в Москву дня
на три. А тут подвернулся старый приятель, Егорьевский кустарь, страстный охотник, и позвал меня
на охоту, в свой лесной глухой хутор, где я пробыл трое суток, откуда и вернулся в Ильинский погост к Давыду.
Встречаю его сына Василия, только что приехавшего. Он служил писарем в Москве в Окружном штабе. Малый развитой, мой приятель, охотились вместе. Он сразу поражает меня новостью...
Зимний сезон кончился. Мне предстояло или остаться в летнем помещении Кружка в Москве, или
уехать в Смоленск. И я бы угодил в начавшийся тогда набор добровольцев в Сербию, что, наверное бы, для меня добром не кончилось, да опять случай подвернулся.
Встретил я казака Бокова, с которым я познакомился еще в цирковые времена, и позвал он меня к себе
на Дон.
— Охранка что-нибудь пронюхала, может,
встречали вас в компании поднадзорных, может, за то, что
на нелегальных студенческих вечеринках читаете неподобное… Черт их знает, за что, а вышлют. Перед высылкой, может быть, обыск будет.
Уезжайте, никому ничего не говорите, когда и куда едете.
«Барышня я, барышня», — повторяла она, сходя в швейцарскую, и была довольна тем, что никто из знакомых отца не
встретил ее. Ведь она
уехала тихонько. Мать хоть и разбита, но то и дело спрашивает ее. Ей не скажешь, что ездила смотреть
на актеров… Да и бабушка напугается…
Тригорин. Здравствуйте. Обстоятельства неожиданно сложились так, что, кажется, мы сегодня
уезжаем. Мы с вами едва ли еще увидимся когда-нибудь. А жаль. Мне приходится не часто
встречать молодых девушек, молодых и интересных, я уже забыл и не могу себе ясно представить, как чувствуют себя в восемнадцать-девятнадцать лет, и потому у меня в повестях и рассказах молодые девушки обыкновенно фальшивы. Я бы вот хотел хоть один час побыть
на вашем месте, чтобы узнать, как вы думаете и вообще что вы за штучка.
— ‹…› Вы
встретили моего слугу, — сказала, подавая мне руку, Елизавета Федоровна. — Так как я завтра рано утром
уезжаю, то он отпросился кое-что купить в городе. Здесь поблизости в монастыре чудотворная икона Божьей Матери. Так как
на своих стоверстная дорога представляет целое двухсуточное путешествие, то я пригласила с собой добрую Марью Ивановну.
Видишь ли, у Фомы Магнуса есть сотрудники. Так он называет этих неизвестных мне господ, которые почтительно дают мне дорогу при
встрече, но не кланяются, как будто мы встретились
на улице, а не в моем доме. Их было два, когда я
уезжал на Капри, теперь их шестеро, как сказал мне Топпи, и они здесь живут. Топпи они не нравятся, да и мне тоже. Лиц у них нет, я странным образом не видел, — это я понял только теперь, когда захотел их вспомнить.
Склонный и прежде к скептическому взгляду, он теперь стал окончательно всех почти ненавидеть, со всеми скучать, никому не доверять; не говоря уже о родных, которые первое время болезни князя вздумали было навещать его и которых он обыкновенно дерзостью
встречал и дерзостью провожал, даже в прислуге своей князь начал подозревать каких-то врагов своих, и один только Елпидифор Мартыныч день ото дня все более и более получал доверия от него; но зато старик и поработал для этого: в продолжение всего тяжкого состояния болезни князя Елпидифор Мартыныч только
на короткое время
уезжал от него
на практику, а потом снова к нему возвращался и даже проводил у него иногда целые ночи.
Юноша-философ погрозил ему кулаком в спину. Проглотив оскорбление, он возвратился в сад, будто опущенный в холодную воду, но тут
встретила его мать грозным приказанием сейчас
уехать в свою гостиницу и не сметь показываться ей
на глаза, пока сама не вызовет его.
— Мне показалось, — продолжал князь, — что она более или менее меня знала и ожидала нашей
встречи… Ее мать приезжала сюда всего
на два дня и
уехала вчера.
Эта мысль так его расстроила, что он был не в состоянии оставаться долее в своей конторе и
уехал домой. Там его
встретила Агаша, взятая им после смерти Олухова аки бы в качестве экономки, но в сущности совершенно
на том же положении,
на каком она была и у того. Грохов прошел в свою спальню и лег в постель.
Евгений с тех пор, как
встретил ее с ребенком, не видал ее.
На поденную она не ходила, так как была с ребенком, а он редко проходил по деревне. В это утро, накануне Троицына дня, Евгений рано, в пятом часу, встал и
уехал на паровое поле, где должны были рассыпать фосфориты, и вышел из дома, пока еще бабы не входили в него, а возились у печи с котлами.
Мы видели, какие печальные обстоятельства
встретили Бешметева
на родине, видели, как приняли родные его намерение
уехать опять в Москву; мать плакала, тетка бранилась; видели потом, как Павел почти отказался от своего намерения, перервал свои тетради, хотел сжечь книги и как потом отложил это, в надежде, что мать со временем выздоровеет и отпустит его; но старуха не выздоравливала; герой мой беспрестанно переходил от твердого намерения
уехать к решению остаться, и вслед за тем тотчас же приходила ему в голову заветная мечта о профессорстве — он вспоминал любимый свой труд и грядущую славу.
— Я только что пережил светлые, чудные, неземные минуты. Но я не могу рассказать вам всего, потому что вы назовете меня сумасшедшим или не поверите мне. Будем говорить о вас. Милая, славная Таня! Я вас люблю и уже привык любить. Ваша близость,
встречи наши по десяти раз
на день стали потребностью моей души. Не знаю, как я буду обходиться без вас, когда
уеду к себе.
Тереза пустила из глаз молнию, не сказала ни одного слова и
уехала. После этой беседы Артур не видал ее целую неделю.
На восьмой день он
встретил ее и извинился.
Лыжин слушал и думал о том, что вот он, Лыжин,
уедет рано или поздно опять в Москву, а этот старик останется здесь навсегда и будет всё ходить и ходить; и сколько еще в жизни придется
встречать таких истрепанных, давно нечесанных, «нестоющих» стариков, у которых в душе каким-то образом крепко сжились пятиалтынничек, стаканчик и глубокая вера в то, что
на этом свете неправдой не проживешь.
Вместо ответа он благодарил бога за эту минуту, за
встречу на земле со мной и моим семейством, протянул мне обе свои руки, крепко сжал мои и посмотрел
на меня такими глазами, какими смотрел за несколько месяцев до своей смерти,
уезжая из нашего Абрамцева в Москву и прощаясь со мной ненадолго.
— Вот что, Мая! — с деловым видом проговорил Юрик,
встречая девочку
на пороге дома. — Папа и Лидочка с няней
уехали в город, а к нам приедет сегодня новый учитель. Вот мы и решили подшутить над ним
на первых же порах и поставить его в тупик. А ты должна помочь нам в этом. Слушай… — И Юрка, наклонившись к уху девочки, зашептал ей что-то, отчего Мая так и покатилась со смеху.
Но опять
встретила сумасшедшие глаза Таисии и не посмела продолжать. Так Таисия и не взяла денег, так и
уехала в город, и больно было подумать, как она теперь будет вертеться со своими грошами; и еще ничто в жизни так не жгло рук Елены Дмитриевны, как эти деньги, эти тридцать серебреников, когда она запирала их в свой комод —
на что они ей-то?
На другой день все-таки робко спросила дочь...